Я знаю - жить не захочется. Знаю - буду. Оставлю ключи на тумбочке, захлопну дверь и уйду к себе. Знаю - он будет мне мерещиться. Улыбаться с подоконника, тянуть руки с дивана, выглядывать из ванной, требовать кофе на кухне... Исчезать, как только повернусь. И я буду снова и снова сходить с ума, не желая уйти, не желая отпустить его. "Пусть так, только не уходи совсем... Не уходи, мэл кори!"
Я возненавижу Токио. За то, что он дал мне его - и тут же отнял. За то, что в нем больше нет моего кои. За то, что я не могу забыть, и вряд ли когда смогу. За то, что не могу уехать, цепляясь за воспоминания, как за последнюю тонкую нить...
Пройдет время, и я перестану чувствовать что-либо. Чувства отомрут, как некий рудимент - зачем мне знать, что такое любовь, если его нет рядом? Зачем уметь согревать, если его мне уже никогда не согреть? Зачем?..
Наверное, тогда я смогу уехать. Или не уехать. Мне станет все равно. Я буду приходить в свою квартиру только чтобы перекусить и поспать. В квартиру, не домой - потому что это он дал мне дом, и без него его не существует. По выходным я буду уходить на побережье и сидеть там, бездумно, безмолвно. Я никогда не вернусь в Англию. Я перестану писать Лукреции. Джефри Джонс умрет - потому что Джефри Джонс не сможет жить без него. Останется кто-то другой, и этот другой не оставит ни малейшего напоминания о себе прежнем. Работа, ирония, немного поспать, иногда быстрый секс с незнакомкой, ночное такси, холодный шелест волн, снова работа.
Мне никак нельзя возвращаться, если его не будет. Ни в коем случае.